ЭВЕНОР И ЛЕВКИППА
ЛЮБОВЬ ЗОЛОТОГО ВЕКА
ДОПОТОПНАЯ ЛЕГЕНДА
ПРЕДИСЛОВИЕ
Обычно предисловие предназначается для того, чтобы с возможно большей скромностью подчеркнуть достоинства книги, предлагаемой читателю. Разумнее было бы указать ему на все её недостатки: должным образом предупреждённый, он был бы более склонен к снисхождению.
Попробую воспользоваться этим способом и скажу, что «Эвенор и Левкиппа» — ни история, ни роман, ни поэма в собственном смысле слова; что книга эта, быть может, слишком прозаична для тех, кто пожелает найти в ней лишь игру воображения, и весьма дерзновенна для тех, кто примет её чересчур всерьёз. Это нечто вроде вступительного рассуждения, облечённого в форму рассказа, к сочинению, которое я начала и от которого ещё не вполне отказалась: оно было бы одновременно и романом, и историей любви на протяжении всех эпох человечества. Под любовью я разумела бы не только взаимное влечение полов, но и все великие проявления любви; и для начала сказание об Эвеноре и Левкиппе в равной мере раскрывает как материнское, так и супружеское чувство.
Желая исполнить свой труд добросовестно, я должна была обратиться к первому проявлению духовной любви, предание о котором донесли до нас древние мифы, и, находя, что предание об Адаме и Еве и без того было сверх меры разобрано и истолковано, я избрала образы, в которых меньше искусственности. Причины этого выбора, как и причины тех романических догадок, которым я предавалась с удовольствием, быть может, не разделяемым читателем, найдутся на протяжении книги; и это ещё один из недостатков, на которые я должна указать критике, чтобы облегчить её труд, и читателю, чтобы расположить его к терпению.
Жорж Санд.
Ноан, 25 августа 1855 года.
ЛЮБОВЬ ЗОЛОТОГО ВЕКА
ДОПОТОПНАЯ ЛЕГЕНДА
ВВЕДЕНИЕ.
СОТВОРЕНИЕ.
В лоне могучей вселенной встреча кометных облаков породила пылающее тело, которое тотчас покатилось в небесные бездны, повинуясь царившим там законам, законам вечным, при которых самые грозные в наших глазах потрясения — лишь необходимые следствия предустановленного порядка, бесконечного, вечного в своей совокупности.
Высший закон вселенной — жизнь. Неутомимый податель этой жизни, не знающей ни покоя, ни пределов, — Бог. Даровать жизнь — значит совершать деяние любви. Итак, Бог — всеобщий очаг бесконечной любви.
Эти скопления, частицы или обломки космической материи, которые называют туманностями, кометами, астероидами и прочим, — словно пыль, из которой созидаются миры. Наш мир — одно из её сгущений, одно из возможных сочетаний. Их приближение устрашает людей, а между тем жизнь таится в недрах этих таинственных очагов, рассеянных в пространстве.
Итак, этот мир, один из самых малых среди населяющих бесконечность, зажил огненной жизнью с той минуты, когда начал мерное движение по тем полям эфира, где ему только что был назначен путь. Масса расплавленных веществ, непрестанно сжимающих и пожирающих друг друга, — вот что служило ареной исполинского пожара, который на протяжении поистине неизмеримых верениц веков являлся обитателям других миров в небесных равнинах едва различимым светочем, звездой или кометой.
Откровение ли, умозаключение ли — мифы древних исполнены великой глубины. Видение ада имело здесь, на земле, своё действительное воплощение. Царство Плутона — не пустая грёза. Низвергнутый в глубь земных недр, мрачный дух огня ещё ревёт устами вулканов; но некогда ему принадлежала власть над нашим миром, он реял над его поверхностью, составлял с ним одно целое; он изливал на него потоки пламени, проносил над ним свои дымящиеся факелы и выдыхал ядовитые газы. Сера и битум, молнии и пылающие горнила, образование сплавов или плавление металлов, ужасающие громы, взлёт тёмных туч, далеко гонимых пожирающим пламенем, необузданное кипение химического начала — вот о чём свидетельствуют следы этой первой эпохи земли.
Но была ли это жизнь? Это была жизненная сила минералов, создание костного остова мира, которому предстояло призвать жизнь в своё лоно; стало быть, это уже была жизнь.
Вторая эпоха, по видимости, коренным образом преображает судьбу этой планеты; в действительности же она лишь видоизменяет её. Химическое начало неизбежно будет обуздано собственными результатами. Подобно тому как топливо в горниле обращается в стекловидную массу, раскалённое вещество затвердело и несколько остыло на поверхности, и неизмеримые массы дыма, которые сила огня оттесняла в верхние слои атмосферы, вот-вот прольются потопными дождями на ещё пылающую почву.
Это царство Нептуна, это исполинская борьба рождающихся океанов с плутоническими силами, которые бьются и корчатся в долгой агонии, агонии, длящейся несколько сотен тысяч лет. Это эпоха тех подводных вулканов, столь разительные следы которых ещё хранит наша почва, эпоха кипящих волн, низвергающихся на огненное горнило, которое шипит, мало-помалу угасая. Ещё долго вода остаётся обжигающе горячей, а морские впадины — лишь огромными кипятильными котлами. Земля содрогается от чудовищных толчков, трескается, раскалывается и извергает свои недра.
Что же это за страшная битва двух стихий, словно бы ожесточённо стремящихся уничтожить друг друга? Не отцеубийственная ли это борьба духа вод, рождённого духом огня, и духа огня, который отказывает во владычестве над землёй этой новой силе, вышедшей из его собственного лона?
Нет, этот катаклизм, ужаса и длительности которого человеческое воображение не в силах объять (быть может, едва заметный в летописях неба), — не хаос и не разрушение; это бракосочетание, это деяние божественной любви, и рёв, стоящий над этим пылающим ложем, — брачный гимн материи, которая испускает и принимает начало новой стихии жизни.
Да, это органическая жизнь зарождается и медленно возникает на новой земле. Вулканические возвышенности, которых воды не могли поглотить, понемногу выступают по мере того, как иссякают небесные водопады. Моря стремятся улечься в своих остывших впадинах; будущие материки появляются над водами, подобно островам, площадь которых с каждым часом творения незаметно возрастает.
Пепел и ил, все растворённые вещества, долго кружившие и носившиеся в мутных волнах, осаждаются или пристают к поверхности. Пробуждается растительность, сперва безмолвная и таинственная в глубине морей — единственного вместилища, достаточно остывшего, чтобы благоприятствовать ей, — и незаметно расцветает на поверхности земли.
За царством водных растений, «лишайников, мхов, фукоидов и других растений океанских лугов», следует царство папоротников «и всех пышных древовидных форм», которые ныне разбивает кирка рудокопа.
Одновременно с растением начинает дышать животное. Одно и то же начало, отныне новое на земле, ибо оно представляет собой соединение и как бы порождение предшествовавших ему начал, вызывает развитие разнообразных форм жизни. Первые существа «колеблются между растительным и животным бытием». Зоофиты и моллюски, первоначальный набросок органического творения, видят, как мало-помалу вокруг них возникают первые рыбы, а над рыбами первые яйцекладущие «начинают жить под открытым небом».
Зародыш сложился, готовится новая эпоха; первичные типы уже движутся во влаге и на суше. Путём непрерывного развития царство Пана утверждается на земле, ставшей пусть не самым обширным, но самым интересным вместилищем здешней жизни, способной к совершенствованию.
В эту третью эпоху появляются млекопитающие, «они оживляют своими играми саванны и необъятные леса обоих миров». Множество типов, всё более совершенных по своему строению, образует лестницу всё более развитых сочетаний, от крошечного, стремительного и прожорливого животного, что движется в капле воды, до слона, под широким и спокойным лбом которого таятся удивительные инстинкты, быть может, зачатки мысли, памяти и предвидения.
Прежде чем присутствовать в воображении (оно одно способно осветить для нас подобную сцену) при зарождении человеческой жизни на нашей планете, постараемся составить себе представление о том действии природы, которым она преобразует жизненное начало, переходя от типа к типу, подобно тому как алхимик претворял металлы, перенося их из одного тигля в другой.
Я говорю: постараемся составить себе об этом представление; я не говорю: постараемся увидеть, как это совершается. Это зрелище всегда будет ускользать от восприятия наших чувств, ибо это тайна всецело божественная, одна из тех тайн, чьи причины и цели истинная религия позволяет нам исследовать, но чьего осязаемого осуществления никогда не уловит даже атеизм при всей холодной пристальности своих наблюдений.
Верующий объяснит её не лучше; но слепо верующий даже и не взглянет на неё, тогда как верующий, желающий верить ещё глубже, будет смотреть во все глаза; ибо чем пристальнее он будет всматриваться, тем сильнее убедится, что если всякое чудо — лишь явление природы, то по той же причине и самое малое явление природы — возвышенное чудо её Творца.
Возьмите один из тех цветков, которые называют мотыльковыми, и взгляните на бабочку. Не один ли замысел определил строение этих двух существ? Взгляните на двадцать или тридцать случайно выбранных цветков: вы найдёте двадцать или тридцать насекомых, сходных с ними окраской или формой. Иное сходство окажется столь разительным — офрис мухоносный, листовидка и прочее, — что вы заколеблетесь, животное ли перед вами или растение.
Верхние крылья и лапки кузнечика — это листья пшеницы и травинки, прилаженные к телу, которое само похоже на колос злака. Наблюдателей часто поражают эти сходства, и естествоиспытатели охотно уверяют себя, что природа облекла некоторых существ в одеяние, сходное с окружающей их средой, чтобы помочь им укрыться от зоркого взгляда врагов.
Это объяснение наивно; но не приходит ли на ум другое, более глубокое? Эти формы и краски, запечатлевшиеся во всеобщей субстанции, чтобы сперва образовать растение с определённым строением, а затем существо ещё более совершенного строения, которое питается в его лоне или порхает в воздухе вместе с его ароматами, — не мысль ли это, порождающая более совершенную мысль, не плод разума ли, обретающий полноту в ещё более полном плоде разума?
И всё же эта бабочка, словно отделившаяся от ветки, подобно цветку, который внезапно ожил и полетел, не была порождена этим цветком, навеки неподвижным на своём стебле. Одно, несомненно, есть следствие другого, но не его порождение. Не пыльца растения дала начало этому существу, очертаниями похожему на его лист или оттенками — на его венчик. Семя растения не превратилось в яйцо, из которого солнце вывело насекомое. Этого нет, этого быть не может, этого никогда не было.
Итак, следует остерегаться мысли, будто какой-либо тип служит вещественной формой для отливки другого типа. Есть лишь одна форма — та, в которую природа, то есть субстанция, приведённая в движение божественной мыслью, последовательно отливала все свои творения, изменяя после каждого типа самую форму, но столь тонко и постепенно, что от одного типа к другому можно проследить связь мысли, хотя от исходной точки — положим, камешка — до конечного результата — человека — лежат бездна веков и бездна различий.
Таков божественный способ действия природы. Книга Бытия говорит нам, что Бог действовал иначе и сотворил вселенную за шесть дней; дни Бытия — великие иносказания для всякого, кто хочет сохранить уважение, внушаемое памятником веры наших отцов. Но Бог, не открывший нам возраста вселенной, по крайней мере сам написал Бытие нашей планеты в недрах этой самой планеты; и вслед за этой мёртвой буквой Тот, кто никогда не отдыхает, ибо бесконечная любовь не знает усталости, явил без единого пробела живую букву живого творения.
Философы прошлого века, отвергая разом и безумное суеверие, и серьёзную веру, спрашивали себя, из чего Бог создал мир, утверждая, что из ничего даже Бог не мог создать что-либо. Они были правы: Бог не совершает невозможного, ибо для Того, кто знает всё, невозможного не существует.
Бог не создал нечто из ничего, потому что ничто насмешливых философов не существует. Где же в этой необъятной вселенной найдётся уголок величиной с ноготь, в котором не было бы ничего? Откройте просторы бесконечности науке или хотя бы поэзии, человеческой мечте, и они тщетно будут искать там пустоту и небытие. Эти три слова: пустота, небытие, ничто — лишь слова, призванные на человеческом языке выражать относительные пределы человеческого знания и могущества. Когда вы думаете, что ваша рука пуста, она ещё полна неуловимых атомов, каждый из которых — целый мир. Когда во сне ваш мозг не занят суждениями, он всё ещё полон сновидений и образов.
Итак, не из ничего и не посредством ничего, а из всего, ибо из всеобщей субстанции, одушевлённой бесконечной любовью, Бог, переходя от одного типа к другому, создал все типы, связанные между собой, хотя они и не происходят друг от друга путём рождения. Каждый сотворённый вид должен воспроизводиться в пределах своего вида, говорит Книга Бытия. Если понимать этот текст именно так, он недвусмыслен, он безусловен, и мы, со своей стороны, именно так его и понимаем.
Скоро станет ясно, почему мы сами со всей силой настаиваем на этом способе действия божественного художника; способе, правда, таинственном, самое осуществление которого совершенно неведомо человеку, но оттого не менее незыблемом, в чём человек может убедиться сам.
В самом деле, человек, в свою очередь, пытается создавать новых существ, изменяя тех, что служат его нуждам или удовольствиям. Человеческое искусство посредством прививки и скрещивания выводит разновидности плодов, цветов или животных, которых Эдемский сад не являл взорам первых людей; но эти плоды искусства недолговечны. Их необходимо поддерживать заботливым уходом в домашнем хозяйстве, иначе природа вступает в свои права, растение и скот быстро вырождаются, искусственная разновидность исчезает, и дикий тип вновь предстаёт во всей своей силе. Итак, человеческий способ действия, как бы он ни был изобретателен и учён, никогда не достигает истоков великой реки жизни; и если человек на миг отводит от неё тонкие струйки, то, едва перестав удерживать их в своей руке, видит, как жадно они возвращаются в естественное русло. Пусть же человек не спрашивает себя, как Бог из ничего создаёт нечто; пусть лучше спросит, почему сам он из чего-либо не может создать ничего, что несло бы неизгладимую печать Божьего творения.