Незадолго до того, как, помнится, в 1836 году в Ноане я написала роман «Мопра», закончилось моё дело о раздельном жительстве с мужем. И тогда-то брак, с уродствами которого я до той поры боролась, давая, быть может, повод полагать — поскольку мне не удалось достаточно полно развить свою мысль, — будто я не понимаю самой его сущности, предстал передо мною во всём нравственном величии своих принципов.
Нет худа без добра для того, кто умеет размышлять: чем яснее я видела, как мучительно и тягостно рвать супружеские узы, тем сильнее ощущала, насколько недостаёт браку того, что составляет основу счастья и справедливости, — в понимании самом высоком и ещё недоступном современному обществу. Напротив, общество старается принизить священный институт брака, уподобляя его коммерческой сделке. Оно подрывает устои этого священного института со всех сторон разом, чему способствуют и нравы самого общества, и его предрассудки, и его лицемерное неверие.
Когда, желая чем-нибудь себя занять и рассеяться, я начала писать роман, мне пришла в голову мысль изобразить любовь исключительную, вечную — до брака, в браке и после него. Потому-то я и заставила восьмидесятилетнего героя моей книги провозгласить верность единственной женщине, которую он любил.
Идеалом любви является, безусловно, вечная верность. Законы нравственности и религии стремились освятить этот идеал, житейские обстоятельства его нарушают, а гражданские законы зачастую препятствуют его осуществлению либо превращают в одну только видимость; но здесь не место это доказывать. Да и роман «Мопра» не отягощён этими размышлениями. Только чувство, особенно сильно владевшее мною, когда я его писала, выражено словами Бернара Мопра ближе к концу книги: «Она была единственной женщиной, которую я любил за всю свою жизнь; никогда другая не привлекла моего взора, не испытала пожатия моей руки».
Жорж Санд5 июня 1851 г.
Оригинал на французском · развернуть· свернуть
NOTICE
Quand j’écrivis le roman de Mauprat à Nohant, en 1836, je crois, je venais de plaider en séparation. Le mariage, dont, jusque-là, j’avais combattu les abus, laissant peut-être croire, faute d’avoir suffisamment développé ma pensée, que j’en méconnaissais l’essence, m’apparaissait précisément dans toute la beauté morale de son principe.
À quelque chose malheur est bon, pour qui sait réfléchir : plus je venais de voir combien il est pénible et douloureux d’avoir à rompre de tels liens, plus je sentais que ce qui manque au mariage, ce sont des éléments de bonheur et d’équité d’un ordre trop élevé pour que la société actuelle s’en préoccupe. La société s’efforce, au contraire, de rabaisser cette institution sacrée, en l’assimilant à un contrat d’intérêts matériels ; elle l’attaque de tous les côtés à la fois, par l’esprit de ses mœurs, par ses préjugés, par son incrédulité hypocrite.
Tout en faisant un roman, pour m’occuper et me distraire, la pensée me vint de peindre un amour exclusif, éternel, avant, pendant et après le mariage. Je fis donc le héros de mon livre proclamant, à quatre-vingts ans, sa fidélité pour la seule femme qu’il eût aimée.
L’idéal de l’amour est certainement la fidélité éternelle. Les lois morales et religieuses ont voulu consacrer cet idéal ; les faits matériels le troublent, les lois civiles sont faites de manière à le rendre souvent impossible ou illusoire ; mais ce n’est pas ici le lieu de le prouver. Le roman de Mauprat n’a pas été alourdi par cette préoccupation ; seulement, le sentiment qui me pénétrait particulièrement à l’époque où je l’écrivis se résume dans ces paroles de Mauprat vers la fin de l’ouvrage : « Elle fut la seule femme que j’aimai dans toute ma vie ; jamais aucune autre n’attira mon regard et ne connut l’étreinte de ma main. »
George Sand.5 juin 1851.
George Sand, Mauprat (1837). Paris : A. Quantin, imprimeur-éditeur, 1886, p. 1–2. Texte : Wikisource.