ЗЕМНОЙ РАЙ.
Но вполне ли логично наше представление о творении, если мы принимаем мифическое предание о первом мужчине и видим, как рядом с ним рождается первая женщина, которой одной, вместе с ним одним, предстоит наполнить землю своим потомством? Сведущие переводчики находят уже в самой Книге Бытия собирательный смысл имени Адам. Но нам незачем обсуждать истоки общепринятого верования на почве богословия. Другие сделали это с такой учёностью, величием и справедливостью, что мы ничего не могли бы прибавить, а предмет слишком обширен, чтобы извлечь из него что-либо здесь.
Ограничимся тем, что через собственную совесть попытаемся постичь мудрость Божьего творения. Мог бы человек, оторванный от других людей, прожить хоть один день на земле? Отшельники уносили в пустыню представление о человечестве, память о нём и неотступную мысль о нём. Они удалялись в одиночество, чтобы бежать от его заблуждений, оплакивать его страдания, молить Бога о прощении для него. Но человек, с рождения заключённый в одиночестве, пусть даже в одиночестве зачарованном, человек, составляющий одно целое с подругой, столь же лишённой, как он сам, понятия о человечестве как едином целом, — мог ли он породить разумных и общественных существ? Нет, он не мог бы дать жизнь людям, сам не будучи человеком.
Итак, по нашему мнению, люди вступили в жизнь не одной обособленной парой, словно образцы в коллекции. Когда необходимые условия их существования установились на земле или на значительной её части, человеческий вид был призван к жизни волей Творца более или менее многочисленными группами. Одно-единственное семя может захватить целое поле, одно-единственное гнездо — населить лес, но человек не растение и не зверь. Его душа шире; она умирает, если её не оплодотворяет любовь более широкая, чем та, чья единственная цель — продолжение рода.
Поэтому мужчины и женщины должны были зародиться группами на земных возвышенностях, как только почва, воздух и плоды пришли в согласие с условиями человеческой жизни. Венец творения, первые люди оказались рассеяны по земле, подобно цветам гирлянды, которые божественная рука сближает, чтобы соединить.
И эта божественная рука, сплетавшая венок, — взаимное любовное влечение, призвавшее рассеянные группы человеческой семьи соединиться в общества.
Каковы же были эти первоначальные общества, которые ввиду их предполагаемой малочисленности называют семьями или племенами? Сегодняшний человек не знает ни их состава, ни их устройства, ни продолжительности их существования. Он рассказывает о них лишь посредством библейских или мифологических символов, которые все приписывают им небесное происхождение, связывая его с мечтой о золотом веке.
Золотой век, говорят философы нашего времени, не позади нас, а впереди. Если под золотым веком они разумеют состояние полной невинности при ещё недостаточном развитии цивилизации, я полагаю, что он позади нас и что мы никогда к нему не вернёмся. Если же они разумеют состояние просвещённой добродетели, полное понимание жизни, приводящее людей к истинной любви, они правы: золотой век впереди нас. Наше назначение — развивать те зародыши, которые тихо, без сильных потрясений, зрели в простодушном детстве человечества и с тех пор прорастали, не погибая, среди бурь страстей и кажущихся отступлений на пути нравственного совершенствования.
Признаемся, впрочем, что всем нам, по крайней мере всем, кто бережёт идеал в прошлом, настоящем и будущем, было бы тяжело отказаться от этого прекрасного сада творения, от райских нравов первого века нашего рода, наконец, от этого Эдема, который был мечтой и словно поэмой нашего детства — со времени первой письменной записи воспоминаний человечества и до наших дней.
Хорошо ли презирать это предание, быть может, смутное воспоминание об утраченном рае, который воображение рисует каждому в облике, отвечающем складу его ума, и к которому душа привязывается невольно, пока не почувствует себя пронзённой странным и таинственным сожалением? Предание — одна из основ нашей веры; оно отвечает чувству, а чувство — одна из сил нашего существа. Признаем же золотой век, вернёмся воображением в первобытный лес Жан-Жака Руссо, в Атлантиду Платона, в тот сад наслаждений восточных народов, где человек сохранял ангельскую чистоту, по одним словам, пятьсот лет, по другим — полдня. Предания, особенно у восточных народов, облеклись в столь многочисленные и разнообразные при единстве замысла иносказательные формы, что, если захотеть заново создать поэму Потерянный рай (Мильтон черпал из всех этих источников), трудность будет лишь в том, чтобы сделать выбор.
Хотите ли вы, чтобы первые предки человеческого рода звались Эвенором и Левкиппой? Послушайте, Сократ, рассказ весьма маловероятный и всё же совершенно правдивый, если верить Солону, мудрейшему из семи мудрецов: «Атлантида — зачарованный остров, посреди которого возвышается небольшая гора, на которой живёт один из тех людей, что, как говорят, вышли из лона земли». Нептун окружил холм Эвенора укреплениями, вероятно, из ревности, ибо был влюблён в прекрасную Клейто, единственную дочь этого сына земли. «Остров в изобилии давал всё необходимое для жизни… Там были рудники орихалка — металла, ныне известного лишь по имени и уступающего в цене только золоту. Земля кормила множество животных, домашних и диких… там встречались даже слоны». — Потомки Эвенора, сыны Нептуна от брака этого бога с Клейто, превратили Атлантиду в царство из «Тысячи и одной ночи». «Храм Нептуна, — это по-прежнему говорит Платон, — покрытый золотой кровлей, имел в длину один стадий. Высота его соответствовала величине, но зодчество отличалось причудливым вкусом. В святилище был изображён Нептун, стоящий на колеснице, запряжённой шестью крылатыми конями, столь огромный, что его фигура касалась свода здания; вокруг колесницы сидели на дельфинах сто нереид… Архонты на протяжении многих поколений были справедливы, могущественны и счастливы. Наконец роскошь привела к порче нравов и деспотизму… Юпитер, возмущённый и решившийся наказать преступления атлантов, созвал бессмертных в средоточие вселенной, откуда он созерцает все поколения, и, когда они собрались…»
Остальная часть текста утрачена; но не предвещает ли этот гнев Юпитера, отца людей, изгнания из Эдема, утраты рая? Согласно этой версии, которую, по словам Платона, сообщил Солону жрец из Саиса, не видно, чтобы первый человек утратил небесную невинность; но бог Нептун заменяет змея-искусителя: он соблазняет не жену, а дочь Эвенора; он растит своих детей в ограждённом раю, который затем населяет своим потомством; но, дав новым людям мудрые законы и большие знания, он в то же время предаёт их развращающему действию богатств и тем навлекает на их головы громы Юпитера.
У талмудистов множество вариаций на священную тему Книги Бытия. Раввины говорят, что первый человек был так велик, что голова его касалась неба. Это символ величия разума и божественной сущности сотворённого существа. Ангелы позавидовали ему, и Бог уменьшил рост человека до тысячи локтей. Он всё ещё был близок к природе ангелов, знал Бога и Его свойства; «ему было известно даже имя, принадлежащее одному лишь Богу; ибо, когда Адам нарёк имена всем животным, Бог спросил его: Как Моё имя? Адам ответил: Иегова, Тот, кто есть[5]…»
«…Некоторые воображали, будто Ева была запретным плодом, к которому Адам не мог прикоснуться, не совершив преступления…»; будто Каин был сыном змея…; будто гении, или духи, родились от Адама и его первой или второй жены по имени Лилит.
«Некоторые еретики, называвшиеся офитами, или змеепоклонниками, верили, что змей-искуситель был Иисусом Христом, и кормили священного змея[6]».
Известно, что змей почитался на протяжении всей древности и что он был символом знания, а не зла.
Мифы банианов ведут первых сыновей Адама в эти далёкие страны и повествуют об их браках как о романических приключениях. Сыновей было четверо, и нравом они отличались друг от друга. Брамон был причастен стихии земли; он отличался серьёзным, меланхолическим нравом. Бог вручил ему книгу божественных законов и послал на Восток: там он нашёл женщину столь же степенную и благочестивую, как он сам; она приняла его в мужья и стала матерью великого народа. — Куттери, второй сын Адама, был причастен огню: дух у него был воинственный и ратоборный. Бог дал ему меч и послал на Запад. Там он встретил предназначенную ему жену; но она не сдалась без боя, ибо была сильна и вооружена, как он.
Третьим сыном Адама был Шуддери; он был причастен воде. Нрав у него был кроткий и общительный. Бог дал ему весы и мешок и, предназначив его для торговли, послал на Север. По дороге он собрал жемчуг и алмазы и тем завоевал сердце той, которой предстояло вместе с ним населить Север.
Четвёртый сын Адама, Уриз, был причастен воздуху. Ум у него был изобретательный, тонкий и склонный к искусствам. Бог дал ему механические орудия и послал на Юг. Там он выстроил у моря великолепный дворец. Женщина, которую он искал, пришла полюбоваться этим чудом; но из стыдливости или недоверия удалилась, едва он спустился, чтобы заговорить с нею. Он последовал за нею и убедил её ласковыми словами.
Это индийское сказание о сотворении должно быть прелестно в оригинале. В нём отчётливо обрисованы четыре типа: жрец, воин, торговец и художник; и мне представляется, что четыре женских типа — символ четырёх главных типов народов, получивших от семьи первого законодателя цивилизацию, быть может сошедшую с благословенных вершин Атлантиды.
Итак, воображению открыт простор, и лишь от тебя, читатель, зависит, каким ты вымечтаешь свой Эдем и свою поэму. Поищем его вместе.
Прежде всего, будем ли мы преадамитами? Признаюсь, я охотно решусь разделить это верование святого Климента Александрийского, одного из величайших, прекраснейших и обаятельнейших умов, когда-либо украсивших словесность и философию.
Всем известно, в чём состоит гипотеза преадамитов. По их мнению, Адамы различных космогоний не были ни первым, ни последним типом человеческого рода. Несколько сходных типов предшествовали нам на земле. Нескольким другим предназначено сменить нас. — Иными словами, прежде чем земля стала обиталищем, пригодным для существования человека с известным нам строением, на этом поприще жизни, уже претерпевшем последовательные изменения, божественная мудрость, содействуя естественной силе вещей, могла вызвать к жизни существ, не тождественных, но подобных нынешнему человеку: то есть разумных служителей божественной мысли, разновидности людей, царей окружавшего их особого творения, кротких или грозных деятелей вечного совершенствования, необходимых обитателей этой стоянки на небесном пути, которую мы зовём нашим миром.
Геологическая наука считает себя вправе решительно опровергнуть это предположение. Главный её довод — не невозможность для человека жить в условиях, предшествовавших его нынешнему существованию: ведь путём несложного умозаключения она может предположить обитателей на других светилах, где условия жизни совершенно иные, а чтобы допустить людей, существовавших до нас, требуется гораздо меньшее усилие воображения. Предположите, например, изменение, отнюдь не чудовищное, быть может едва заметное, в органах дыхания, в нервной системе, в природе тканей, в свойствах крови. Но наука держится фактов, и это делает её весьма ограниченной перед философскими вопросами — столь же ограниченной, как свидетельство чувств. Она хочет, она обязана — нужно считаться с её обязанностями — находить вещественные, осязаемые доказательства всего, что утверждает. Итак, для признания гипотезы преадамизма ей, по-видимому, до сих пор недостаёт доказательства фактом, доказательства сохранившимся следом. В наложенных друг на друга слоях земной коры она находит окаменелые кости животных, следы которых исчезли. Она не находит там ни костей человека, ни костей какого-либо существа, которое, по-видимому, могло бы занимать его место и исполнять его назначение в эпохи, предшествовавшие его появлению на земле[7].
Так неужели нас остановит отсутствие доказательств в виде скелетов, когда вся земля рассказывает нам о доказательствах духа? Когда все предания говорят нам о таинственных предках и передают их откровения, их влияния, их имена и символические образы?
Не могли бы мы сказать, что геологическая наука ещё в младенчестве, раз мы видим, как величайшие её первооткрыватели признаются в своей неуверенности и достигают подлинных успехов лишь путём умозаключений? Знает ли она, в какие глубины земного шара перевороты, точные обстоятельства которых ей неведомы, могли увлечь останки предшествовавших нам человеческих рас? Не открывает ли она ежедневно отпечатков, по которым ещё не сумела восстановить оставившие их организмы, — или она больше не откроет их?
И кроме того, постигла ли она, предвидела ли и восстановила ли посредством неоспоримых вычислений причины растворения тех или иных частиц праха в определённые мгновения атмосферной бури или плавления минералов? Когда из неведомых глубин бездны поднимались в виде тестообразной массы гранитные и известняковые цепи, вознёсшие до облаков, до области снегов свои невероятные смеси минеральных скоплений и разнообразных соединений, — чего только не раздробили, не растворили, не поглотили, не уничтожили или не преобразили эти химические и физические действия последовательного творения?
Мы не ставим пределов будущему науки. Мы верим, что однажды, приведя доказательства в чудесное согласие, она объяснит так называемые мечтания, в которых мы видим глубокие мифы о происхождении разумного существа. До тех пор мы не вправе презирать эти басни, над которыми столько размышляли самые серьёзные умы и к которым нельзя приблизиться без головокружения, без ужаса или без упоения, разве только, подобно людям прошлого века, предпочесть смеяться над ними, что легче, но отнюдь не убедительнее.
Рассказ, который мы собираемся предложить публике, не притязает быть чем-либо иным, нежели творением нашего воображения. Едва ли было бы уместно требовать от нас чего-то другого. Однако воображению положены границы в некотором круге допустимых умозаключений; можно даже сказать, что оно чувствует себя свободно в романе лишь тогда, когда заранее сумело возвести между собой и безумием защитную стену. Лишь при этом условии читатель — лицо в высшей степени рассудительное, поскольку он представляет общий здравый смысл, — соглашается следовать за ним.
Само собой разумеется, что, изображая в своём вымысле явления определённого рода, мы не притязаем на то, чтобы их принимали в том виде, в каком они предстали нам; но мы напомним читателю некоторые из тех форм, которые придавала им древность.
Одна из самых поразительных, ибо она отвечает, так сказать, потребности разума, — предание о долунной расе. Назвали её так потому, что, по мнению тех, кто понимал верования буквально, она предшествовала появлению луны на небе; по мнению же тех, кто держался их духа, она населяла землю в ту пору, когда поверхность её была одним огромным лесом, непроницаемым для лучей светил. Эта раса, рождённая дубом, мать или праматерь той, что была рождена скалой, носила имена великанов, сынов Бога или богов, полубогов, титанов, ангелов, демонов, гномов, фей, эонов, дэвов, эгрегоров, дивов и прочие. Поскольку для её обозначения нам нужно выбрать одно из этих имён, примем последнее как наименее фантастическое и указывающее на общее происхождение всех разумных существ, вышедших из лона Бога.
Во всех теогониях эта раса — или, вернее, эти расы, ибо предполагали несколько, последовательно созданных и исчезнувших, — оставили впечатление страшного, сверхъестественного могущества, угасавшего в ярости битв под неумолимой рукой не слабых смертных, а мстящих богов. По словам древних поэтов, которые все были богословами, эти расы родились от разных стихий. Одни были дочерьми Огня, другие — Воздуха и так далее. Человеческому воображению, всегда столь логичному в своих заблуждениях и столь проницательному в своём невежестве, было свойственно воссоздавать организованный мир разумных существ, управляющий всеми ступенями земного творения; и если можно предполагать, что образы, приданные этим разумным существам, были поэтическими грёзами, то всё же невозможно что-либо отрицать в прошлом, куда никто не мог проникнуть иначе как очами духа.
Предоставим же одному Богу ясно видеть тайну веков, как и тайну вечности. Мы не станем ни нечестивцами, ни безумцами, ни приверженцами магии, если сделаем лишь несколько умозаключений, исходя из самого разумного начала, заключённого в вере.
Бог, управляющий всеми творениями бесконечной вселенной, не мог оставлять ни одного из них на волю одних лишь превращений материи. Материя, лишённая дыхания духовной жизни, не существует ни в какое время, ни в каком месте. Камни и кости — ещё вместилища органической жизни, ожидающие лишь необходимых сочетаний — божественного бракосочетания, — чтобы стать святилищами или очагами зарождения новой жизни. Там, где жизнь неподвижна, она не перестала быть. Она дремлет или ждёт; и покоится ли жизнь или останавливается, движется ли механически или сознаёт свою волю, грезит ли или мыслит, порождает ли или любит — божественная любовь всегда парит над нею, разлагает её, преобразует, охраняет и увековечивает.
Но если божественная любовь непрестанно управляет этими превращениями субстанции, трудно представить, чтобы в творении уже сложившемся, уже пышном и обильном, уже населённом органической жизнью долго отсутствовал высший тип — тот, что мыслит и действует свободно. Позднее появление человека на земле богатой, прекрасной, украшенной животными и растениями могло бы объясняться лишь тем, что прежде её занимали люди, сходные с человеком существенными чертами тела и души, но обладавшие иным строением организма и черпавшие жизненную силу в иной атмосфере, при ином питании, иных привычках и потребностях. Вероятно, так думал святой Климент Александрийский; так думали многие учёные раввины. Наконец, это общее верование, которое у некоторых жителей Востока, будучи осмыслено, стало убеждением. Когда их спрашивали, создаст ли Бог ещё новых людей прежде конца мира, они отвечали: «Неужели вы хотите, чтобы царство Божие оставалось пустым, а Его могущество — праздным? Бог — Творец во всей Своей вечности.»
Древние поэты, повествовавшие о происхождении богов, ошибались, скажут нам, полагая, что человеческая жизнь царила на земле в эпоху катаклизмов творения, когда никакая органическая жизнь не могла здесь существовать. Они не были столь безумны: они помещали этих существ в хаос стихий и делали их богами.
И всё же они не делали их чистыми духами[8]; они наделяли их органической, телесной жизнью, а следовательно, и страстями. Таким образом, их воображение допускало предположение, которое современный разум, просвещённый успехами наук, не может отвергнуть: различные сочетания субстанции миров должны порождать в этих населяющих небо мирах разнообразные сочетания организмов и множество существ, приспособленных ко множеству обитаемых ими сред.
От этой гипотезы до гипотезы о небесных обитателях огня, ветра и вод, до сказаний о циклопах, тритонах и сынах Эола всего один шаг. Только воображение берёт на себя труд по-своему облечь в образы следствие положения, принятого разумом. Ни один астроном не может утверждать, что раскалённая атмосфера солнца — непреодолимое препятствие для существования живых существ на его поверхности; астрономы говорят лишь, что строение этих существ не может быть подобно нашему, и мы в этом не сомневаемся.
Почему же и наша расплавленная планета не могла иметь, подобно другим сверкающим или прозрачным светилам Эфира, своих людей, своих животных, своих ангелов или демонов, если человеческий язык не располагает иными именами для неведомых небесных обитателей нашей всеобщей родины? Почему закон совершенствования, признанный нами для нашего мира, должен приводить нас к заключению, что, если до нас существовали люди, они непременно были ниже нас? В общем строе вещей наше совершенствование лишь относительно, и не доказано, что наши души, меняя обиталище, не будут на время наказаны за свои заблуждения несколькими шагами назад по лестнице существ.
Я не допускаю, что мы возвращаемся в тела животных; но допускаю, что по собственной вине мы можем спуститься в иерархии миров и искупать свою вину в мучительном хаосе какого-нибудь творения, рождающегося в муках. Наш шар в пору своего огненного становления мог быть обиталищем смятения и страданий для других падших небесных обитателей, осуждённых на временную кару. (Вечных кар в намерениях Провидения я не допускаю.)
Что до нашей здешней участи, её давно уже сравнивали с чистилищем, и весьма возможно, что она и есть чистилище.
И всё же возможно — ибо возможно всё, — что век огня, названный нами веком Плутона, был весьма блистателен и в нравственном, и в вещественном отношении; что эти минералы, быть может отчасти представляющие собой прокалённый остаток тел и памятников исчезнувших поколений, были органами и проявлениями великолепной жизни, данной в награду счастливым душам. Если солнце — расплавленный мир, разве страшная мысль о вечном горении мешала нам устремлять туда желания и мечты? Разве древние теогонии не делали его обиталищем легионов серафимов, и разве Мильтон не поселил там верного, сияющего ангела, которому поручено поддерживать небесное горнило?
Мы не зайдём так далеко в своих гипотезах; мы сорвём покров с лица этих ангелов или демонов, предшествовавших человеку на земле, самих тоже людей, по нашему мнению, и, верные своему замыслу, не придадим им слишком фантастического облика.
Итак, мы не выведем ни сторуких Титанов, ни людей с пылающими медными телами с острова Крита, ни горгон Гесиода, ни многоголовых чудовищ или чудовищ со звериными головами из мусульманских преданий, ни даже крылатых архангелов мистицизма. Мы ограничимся более скромными предположениями, избрав ту эпоху, когда последняя древняя раса и новая человеческая раса могли подать друг другу руку: одна вступала во владение землёй и жизнью, другая отрекалась от этих двух царствований ради небесного царства.
Итак, будем ли мы преадамитами? Да, и даже без ереси, поскольку мы предположим, что Адам — не первый человек, а лишь один из первых людей. Обособим ли мы его в земном раю? Да, волею случая и ненадолго, ибо состояние человеческой души в одиночестве — одна из сторон её силы или слабости. Предположим ли мы вслед за некоторыми древними христианами, что он получил знание свыше в виде книг, упавших с неба? Нет, ибо, даруя ему совершенное владение речью, мы и без того делаем многое, чтобы сохранить его в состоянии полной невинности.
А где поместим мы его Атлантиду, его первобытную рощу, его Эдемский сад или сад Гесперид? Где вам угодно; ведь написано множество томов, чтобы переносить колыбель нашего рода с Северного полюса в середину Африки, от Белого моря к Средиземному, от берегов Каспийского моря к берегам Ирландии, с вершин Кавказа на вершины Сардинии и так далее.
Но поскольку в этом первом веке мы ищем след не эскимоса и не кафра, поскольку мы хотим заинтересоваться белым человеком, самое большее — позолоченным благодатным солнцем, нам необходимо допустить, что этот человек, подобный нам, родился в такой широте, где и мы могли бы родиться и развиваться без страданий, — значит, при мягком, умеренном климате и чистом воздухе. Это могла быть с таким же успехом Сардиния, как полагают некоторые, или склоны Гималайских гор. Это могли быть и вечные луга Ломбардии, и округлые гребни Апеннин, и тенистые места Лациума. Не всё ли равно? Раз мы допускаем несколько разных колыбелей и несколько рассеянных групп, пусть каждый из нас ищет в тех воспоминаниях о времени до рождения и в тех воспоминаниях нынешней жизни, которые словно связываются друг с другом каким-то непостижимым миражом. Всем нам случалось при виде некоторых людей, домов или пейзажей испытывать смутное, необъяснимое воспоминание, словно бездна мрака отделяла нынешнее мгновение от того, когда мы уже бывали в сходных обстоятельствах. Два друга, двое супругов, проходя вместе по зачарованному месту, спрашивают себя и легко убеждают друг друга, что уже видели его и уже проходили по нему вместе, что уже любили друг друга здесь, в пору, которую память не может определить, но чьи мимолётные образы и сладостные волнения она им возвращает. Да, всем нам казалось, что где-то или рядом с кем-то мы узнаём свой земной рай и предмет своей первой любви.
Итак, в прекрасном краю, под прекрасным небом, гордый и кроткий ребёнок оказался однажды утром один, при первой улыбке новой зари. Ему было десять или двенадцать лет, и он не был наг, ибо у него была мать, оберегавшая его нежную кожу от ужалений пчёл и ран, наносимых ежевикой. Вероятно, он пришёл из страны несколько более холодной, чем та, куда только что занёс его бег, ибо тело его защищали шелковистые шкурки белых, как снег, козлят. Как назовём мы его? Алором, Адамом, Каюмарсом, Протогоном или сотней других имён? Чтобы не задеть тех, кто принимает Моисеево Бытие буквально, дадим этому прекрасному ребёнку нежное имя Эвенор, открытое Платону, поскольку мы и без того находимся в какой-нибудь Атлантиде.
КОНЕЦ ВВЕДЕНИЯ.