Когда родился Эвенор, минуло около столетия с тех пор, как племя обосновалось в этих благоприятных местах. Оно насчитывало примерно тысячу человек, и вот как самый старый из них, держа ребёнка на коленях, объяснял ему историю и судьбу человеческого рода.
— Ты спрашиваешь меня, о дитя моё, что стало с моим отцом и моей матерью, которых ты не видишь и никогда не видел. Они стали тем, чем станешь ты. Когда над тобой пройдёт много дней и ночей, ты уснёшь так же, как засыпаешь каждый вечер, и больше не проснёшься. И после тебя так же будут жить и умирать дети, которые у тебя родятся.
— Как! — сказал ребёнок. — Я стану мёртвым, как стал мёртвым у меня на глазах большой буйвол на лугу? Он лежал на земле и больше не смотрел. Птицы садились ему на рога, а он их не чувствовал. Дедушка, я не хочу умирать!
Старик печально улыбнулся и сказал ему:
— Тебе ещё долго жить, а я скоро умру, как умерли у меня на глазах мой отец и моя мать; и сколько я ни плакал и ни звал их, они этого не слышали.
Ребёнок заплакал и сказал:
— Я не хочу, чтобы ты умер, и сам тоже не хочу умирать.
Тогда старик, утешая его, продолжал:
— Дитя моё, смерть необходима, и вот что я сказал себе, напрасно оплакав своих родителей. Людей становится всё больше, и земля никогда не была бы достаточно велика, чтобы прокормить их, если бы все оставались в живых.
— Значит, земля не очень велика? — сказал Эвенор.
— Этого, — сказал старик, — никто не знает. Когда я был молод, я уходил очень далеко, чтобы узнать, найду ли её край, и не нашёл его. Впереди она касалась неба и была синей; и по мере того как я шёл, то, что издали казалось мне синим, становилось зелёным вокруг меня, а дальше, всё дальше вновь и вновь начиналась синева. Но у земли есть край — вода; вода окружает землю, вот что говорили мне мои родители.
Эвенор спросил, видели ли родители деда, который с ним разговаривал, ту воду, которой кончалась земля.
— Не знаю, — отвечал дед. — Мои родители говорили очень мало. Они не знали всех слов, которые с тех пор изобрели, и не помнили всего, что видели. Они не могли пересказать того, что могли поведать им их родители. Они даже думали, что у них не было родителей, а в это трудно поверить. Я же думаю, что они потеряли или покинули их такими маленькими, что не помнили о них, а потом пришли одни с края земли, где вода, сюда, где, как считают, середина всей земли.
— Вот что я знаю, — продолжал старик. — Я родился здесь, как и мои братья и сёстры; мы много раз уходили очень далеко, а потом захотели вернуться сюда, где нам было хорошо. Вся земля хороша, и незачем искать на ней чего-то иного, чем то, что у нас есть.
Несмотря на мудрое равнодушие старика, которое охотно разделяла его многочисленная семья, в маленьком Эвеноре пробудилось любопытство, и он задал много вопросов, на которые дед мог ответить лишь неопределённо. Больше всего ему хотелось узнать, что находится за высокими горами, замыкавшими горизонт на юге и поднимавшимися такими голыми и отвесными, что ни один человек и ни одно животное, если у него не было крыльев, никогда не могли их пересечь. Никто этого не знал. Лишь у деда сохранялось смутное представление о воспоминаниях, преданиях или неясных вымыслах его родителей.
— Считают, — говорил он, указывая на горы, — что в той стороне есть огонь и ангелы.
— А что это такое — ангелы? — спросил Эвенор.
— Не знаю, — ответил старик. — Кажется, я помню, что это люди, владевшие землёй до нас и сохранившие за собой огонь и воду.
Эвенор расспрашивал ещё, но больше ничего не добился. Никто не знал больше деда, который знал так мало. А между тем чего не отдал бы самый учёный человек наших дней, чтобы вновь уловить бледные обрывки воспоминаний или мимолётные вспышки воображения этого простодушного старика? То немногое, чему он мог научить или что мог открыть, заслуживало бы сохранения в памяти людей, прежде чем стереться из его собственной. Быть может, мужчина и женщина, давшие ему жизнь, были первыми родившимися в группе людей, призванной к жизни в этих благодатных краях. Быть может, эта первобытная пара, не помнившая, чтобы у неё были предки, случайно увидела в природе какую-нибудь таинственную сцену возле своей колыбели; но она, вероятно, не поняла её, либо знание слов далось ей недостаточно скоро, чтобы перед смертью ясно поведать об увиденном.
Из всех детей племени Эвенор не был ни самым крепким, ни самым рослым для своего возраста. Мускульная сила у человека вообще была ещё мало развита. Человек ещё не встречал со стороны существ и вещей такого сопротивления, которое приучило бы его к усилиям атлетов; схватки на арене принадлежат временам славы или тщеславия. Поэтому жизнь вокруг Эвенора опиралась скорее на умение, чем на силу, а среди тех, кто умел добиваться результата, не тратя попусту времени и сил, он выделялся как самый пытливый и внимательный.
Я затруднился бы сказать, какие представления о красоте существовали в этом племени; но, поскольку детство восприимчивее к тому, что пленяет взор, чем к тому, что просвещает разум, вероятно, человечество в своём детстве скоро почувствовало привлекательность грации, чистоты и некоторой гармонии форм. Поэтому Эвенор нравился больше всех, и люди, быть может сами того не сознавая, подчинялись некоторой власти его взгляда или поддавались убеждающей силе его голоса.
Мать гордилась им больше, чем, быть может, подобало в братской республике, ибо имела обыкновение говорить без ложной скромности:
— Эвенор — лучший из детей человеческих. Он находит слова, которых прежде не знали, и видит вещи, на которые никто никогда не смотрел.
К этому отец Эвенора прибавлял:
— Он любит забегать дальше других и каждый день приносит вещи, которых другие не находят, и даёт им имена, говорящие, что это такое. То, что говорят другие дети, радует и проходит. То, что говорит Эвенор, удивляет, и этого не забывают.
Способности детей уже тогда привлекали к себе заботливое внимание, о котором ничто в наши дни не могло бы дать представления. В последующие столетия старость приобрела большой авторитет, а отцы семейств стали вождями народов; но в эту пору царствования Астреи[П1], которую мы созерцаем, стариков больше любили, чем спрашивали у них совета. Их окружали нежностью, предупредительностью и заботой, но уважение и почтение преимущественно доставались юности. Это был инстинкт и словно закон Провидения, заботившегося о быстром осуществлении человеческого предназначения. «В раннюю пору существования человеческих обществ бывают годы, равные столетиям, как в детстве человека бывают дни, равные годам[11]». Потребность как можно скорее зажить умственной жизнью чувствовалась так сильно, что люди, сами того не замечая и не выказывая сильного беспокойства, словно неудержимо шли навстречу каждому новому представлению и каждому вновь появившемуся существу. В сознании стариков быстро стирались представления, которые они не умели ясно выразить. Так скуден был язык и так неопределённы представления! Но каждое рождение приносило в это новое общество новое волнение, новую частицу будущего, новое удивление, полное любопытства и простодушия, новую ребяческую и прелестную заботливость. Каким человеком станет этот новорождённый? В чём он будет похож на родителей и, главное, какими драгоценными отличиями превзойдёт их? Ибо человеческий род не вырождался, а становился прекраснее и крепче с каждым чудом рождения, и каждый ребёнок, пользуясь удобствами и мыслями, уже обретёнными окружающими его людьми, в свою очередь становился изобретателем и творцом нового благополучия и нового взгляда на жизнь.
Вероятно, к этому нежному нетерпению умножить свои привязанности и сердечные заботы примешивалось немного той склонности к чудесному, которая была присуща человеческому роду и подготавливала его к религиозному чувству. Верили, что дети приходят в этот мир с руками, полными открытий, и душой, исполненной загадочных тайн.
Их расспрашивали прежде, чем они могли ответить, а первые слова их лепета собирали, как изречения оракула. Слушали, как они высказывают друг другу свою волю и прихоти; и поскольку эти дети были уже совершеннее устроены, чем их предшественники, благодаря более сложной и деятельной работе их органов, поскольку отношения с непрестанно растущей семьёй с каждым днём всё сильнее их захватывали и всё больше для них значили, их словарь позволял передавать новые проявления деятельности и оттенки чувств, обогащавшие общее достояние.
С самых ранних лет Эвенор был одним из тех, кто больше всего способствовал обогащению языка новыми смыслами. Мозг его действовал посредством аналогий, а наблюдения связывались между собой. В принятом языке исправили многие первоначальные названия и определения, которые, пройдя через его уста, стали легче запоминаться благодаря связывавшему их порядку. Люди поняли, как полезно не давать названия по случайному побуждению чувства, и некоторые старики приобрели учёность, собирая эти новые выражения и распространяя их с какой-то весёлой и убеждающей торжественностью. Поэтому в двенадцать лет Эвенор считался очень счастливым и очень добрым ребёнком. Выражениями такого рода начинали тогда обозначать гений отдельного человека.
Ласки и похвалы, которыми окружали Эвенора, изменили его нрав. Похвала приятна человеку, и в ту пору невинности она должна была быть тем приятнее, что была искренней и непосредственной. Но она опасна, как все блага этого мира, и всякое слишком явное предпочтение со стороны нам подобных ведёт к тому, что в нас рождается обидчивая и ревнивая гордыня, если мы недостаточно образованны, чтобы судить, как мало знаем. Эвенор не мог проводить тех сравнений, которые отрезвляют самолюбие. Царь сердец в своём маленьком мире, он невинно впал в грех гордыни, как говорится о тех небесных ангелах, которые были низвергнуты за то, что сравнили себя с Богом.
Эвенор сравнил себя не с Богом, которого не знал, а с детьми своего возраста, товарищами своих игр, которыми счёл возможным повелевать. В весёлых пробежках по лесам и степям эти дети охотно следовали за ним, подчиняясь его почину, а самые умные гордились тем, что он предпочитает их другим. Но в многочисленных спорах, возникавших между ними из-за таких же пустяков, какие побуждают к ссорам и дракам детей наших дней, Эвенор захотел решать вопросы как повелитель и, видя, что в пылу схваток его слушают не так, как ему угодно, огорчился, презрел товарищей и перестал ценить друзей. Это были первые смуты в юной республике золотого века.
Однажды, когда Эвенор выказал больше высокомерия, чем обычно, его оставили одного. Смеющаяся ватага, забыв уже утихшую ссору, направилась без него к хижинам, полагая, что скоро, устав от своей досады, он вернётся сам. Но Эвенор не вернулся. Мать вместе с отцом искала его до самых пределов мира, то есть до берегов острова или полуострова, который считали всей землёй, и до неприступных гор, замыкавших горизонт на юге. Полгода она звала его всеми криками своего сердца и искала взглядом, полным мучительной тревоги. Племя разослало во все стороны группы смельчаков, обследовавшие все проходимые места; но там, где мать ничего не нашла, никто не мог оказаться искуснее её. О ребёнке горевали, его оплакивали. Мать не желала утешений. Это было первое общее горе, которое испытали люди, и первое личное горе, разбившее душу. Люди терялись в догадках об исчезновении ребёнка; но суеверие успокоило любопытство, когда дед, покачав головой и не желая или не умея объясниться, сказал:
— Неужели те, кто владел землёй до нас, позарились на наших детей?
— Увы! Мы были слишком счастливы, — сказала безутешная мать. — Тогда мы не вполне сознавали своё счастье, а теперь слишком хорошо понимаем, чего лишились.